| Меню сайта |
|
 |
| Категории раздела |
|
|
| Поиск |
|
|
| Статистика |
Онлайн всего: 1 Гостей: 1 Пользователей: 0 |
|
| Новости для сайта |
|
|
|
 | |  |
|
Процессуальная археология: политика и культура, признанные ученые
Проблема революционности Применительно к появлению НА выражение "революция в археологии" вошло в обиход с легкой руки старого Пола Мартина, прошедшего обучение у учеников Бинфорда и перешедшего в новую веру. Так называлась его статья с изложением нового credo. Одновременно Эвжен Неуступны констатировал: "Нет сомнения, что современное поколение археологов, старых и молодых, живет в период революционных изменений в их дисциплине".
В таком плане революцию признают и некоторые представители традиционной археологии. Так, Г. Дэниел говорит о "хронологической революции Либби" и даже считает, что "новая геология униформитарианцев (т.е. сторонников единства законов развития мира, ученых сер. XIX в., - Л. К.)" и новая абсолютная хронология физиков представляют собой две главных революции в археологии.
Есть и другие трактовки современной "революции в археологии", расширяющие или сдвигающие это понятие в сторону отрыва от совмещения с НА. Так, Томас в статье "Этика в археологии" пишет, что не в содержании, а в функциях археологии, в роли археологии Британии тоже произошла революция.
Джарет статью о спасательных задачах археологии в Британии назвал: "Революция в Британской археологии?". Все это не то, что имеют в виду Мартин и другие пропагандисты НА. "Что собой представляет эта "революция"? - объясняет Мартин. - Коротко говоря, это попытка ввести новые исследовательские стратегии, которые превосходят по силе те, которым археологи были преданы в течение более, чем столетия".
В таком виде "революция в археологии" как бы вписывалась в сеть современных методологических "революций" в смежных науках ср. "революцию в философии", как именовали свое появление адепты "аналитической" (неопозитивистской) философии, "революцию в антропологии", "этнографическую революцию". Декларацию Мартина уже в следующем номере того же журнала с энтузиазмом похвалил Лиони: "Битвы и конфронтации, вызванные содержанием "Новых перспектив", отмерли.
Те, кто признает, что наступила революция, должны теперь признать, что революция окончена. Внезапно "новая археология" оказалась археологией каждого. На арене диспута - тишина". Мы уже видели, что и тишина оказалась недолгой и обманчивой, и НА далеко не включила в свои ряды всех и каждого. А в этих рядах не возникла уверенность относительно того, окончена ли революция. Отражая эту неуверенность, журналист Уилсон в книге "Новая археология" пишет: "Мы сейчас в самой середине увлекательной революции.
А никто в середине революции не может надежно предсказать конец". Хилл вообще не уверен, что научная революция происходит: "Насколько эти изменения представляют "Революцию", еще не может быть решено, конечно ...". Да и сам Лиони вскоре усомнился в своем диагнозе. "Есть ли это научная революция или только прелюдия к ней?" - вопрошает он всего год спустя после своего победного клича.
Источник: politicheskaia-arheologia.ru
Эволюция Европы Эмпирические исследования велись в протоисторической археологии Европы. В отличие от Америки здесь эволюция первобытных и древних культур не прервана, не абстрагирована от исторических народов, а непосредственно приводит к современной культуре. Не так-то просто здесь отмахнуться от интересов к конкретному аспекту "культурного процесса", от вклада случайных факторов в формирование конкретного облика культурных объектов, от проблемы преемственности.
Карта первобытной Европы слишком пестра, культурная жизнь - слишком богата перипетиями, а реконструкции - слишком трудны и спорны, чтобы можно было все свести к действию простых универсальных законов. Сумма таких динамических законов явно недостаточна, не способна "послесказать" всё это богатство содержания, воссоздать конкретный облик объектов, предусмотреть бесчисленные случайности. Кларк ощущал это с самого начала.
Впрочем, и тогда и позже он это относил не столько на счет сложности предмета и задачи, сколько на счёт незрелости науки. Чтобы адекватно отобразить свой предмет, наука, не утрачивая установки на выполнение закономерностей, годных для предсказания пути развития, Кларк обратился к другой разновидности законов - к вероятностным или статистическим законам, законам-тенденциям.
Такие законы предопределяют лишь общий ход и рамки процесса, лишь средние характеристики возникающей в нем однородной массы, но не судьбу каждого отдельного элемента. Эти законы не отрицают, а предусматривают участие случайности. Такая археология схожа не с физикой макромира (особенно механикой), а с физикой микромира, еще больше - с географией, геологией, биологией.
Закономерность, регулярность, повторяемость в этом случае выражается именно в наличии норм. Однако если бы случайными воздействиями определялся только разброс значений, то реальные серии отличались бы от идеальных только нечеткостью границ. На деле случайными воздействиями во многом формируется и конкретный облик объектов, возможность различных норм в конкретизации одной идеальной схемы (скажем, одной функции).
Поэтому существование норм в культуре подразумевает традицию, условность, искусственное поддержание (навязанность каждому индивиду группой, обществом) и передачу от человека к человеку, от группы к группе, от поколения к поколению. Наличие норм неразрывно связано с преемственностью в культуре. Естественно, что Кларк больше, чем Бинфорд, трактует культуру как систему информационную. В археологическом материале нормы выступают прежде всего как типы, сфера действия норм - как археологические культуры.
Вот почему Кларк никак не мог отказаться от традиционных ячеек культурного материала (Clarke 1968: HISS?). Иное дело, что спорность их определений и неуловимость точных границ противоречит установкам НА - нужно было объяснить и снять эти помехи. Как раз вероятностная концепция культурного процесса и, соответственно, статистическая характеристика культуры создавали неплохую основу для объяснения расплывчатости границ.
Первоисточник
Распространение понятия культуры Культура есть искусственная, условная, символическая вселенная, в которой живет человек. Она получает свою специфику не от материала, использованного для построения символов, а от их формы. Позже эти идеи нашли продолжение в структурализме. Романтические традиции немецкой "исторической школы", отброшенные эволюционистами, вскоре (уже в 80-90-е годы) были подхвачены "антропогеогра-фией" Ф. Ратцеля, из которой в начале XX в., подавив идею прогресса и единства человечества, выросли обширные течения миграционизма, диффузионизма и отчасти - энвиронментализма. "Культура (вообще)" снова утратила реальный смысл. Исследования свелись к прослеживанию территориальных, генетических и контактных соотношений народов, к оценке их роли в конкретной истории.
В плане культурной истории это означало сопоставлять локальные культуры, определять их этнический характер, их связи и соотношения с расовыми и политическими общностями. Националистически настроенные миграционисты (типа Косинны) рассматривали национальную (этническую) культуру как выражение национального духа и, следовательно, как результат и одновременно средство национальной интеграции.
Культура для них выступала как накопитель и передатчик традиционных форм творчества и быта. Это означало распространение понятия культуры на все сферы творчества народа, включая материальную: устройство жилища, утварь и т.п. Кроме того, отсюда вытекало убеждение в стилистической однородности каждой культуры, в том. что возможно опознать культуру по любому ее элементу.
Отсюда также внимание к нормативной функции культуры. Диффузионистам (берлинская и венская культурно-исторические школы, американская "историческая школа" в этнографии, манчестерская школа Э. Смита) такое понимание культуры не подходило: им ведь нужно было прослеживать контакты между культурами, влияния, передвижение идей.
Об исконном единстве и однородности культуры не могло быть и речи. Каждая культура оказывалась механической и весьма разнородной суммой явлений, унаследованных и воспринятых у соседей, "вещью из лоскутков и клочьев" ("a thing of shreds and patches"), как ее определил Лоуи (Lowie 1921: 441). В большей мере этот подход связан с неокантианским представлением об уникальности каждого события истории.
Однако неокантианское понимание культуры здесь приспособлено к нуждам диффузионизма. В чистом виде неокантианское (баденской школы) представление о "культуре (вообще)" отличало ее от природных явлений как сферу ценностей, значений, налагаемых на объекты людьми в процессе общения. Диффузионисты же на этой основе создали представление о "(частной) культуре" как механической сумме таких значений, таких ценностей.
Но в центре внимания оказалась у них не "культура (вообще)" и даже не "(частная) культура", а отдельное конкретное культурное явление (тот или иной обычай, тот или иной вид оружия или украшений и т.п.), его распространение из первоначального очага, его продвижение из культуры в культуру, его индивидуальная судьба. Поскольку передача вещей сама по себе не поддерживает традицию и не реализует влияния, если не происходит усвоение идей, именно идеи и объявляются составом культуры.
Первоисточник
|
| Категория: Статьи | Добавил: admin (11.04.2013)
|
| Просмотров: 262
| Рейтинг: 0.0/0 |
| |
 | |  |
|